Козлов Виктор Александрович, кандидат исторических наук, доцент кафедры ВИМО АлтГУ. Круг научных интересов: экономическая история Запада.

 Автор затрагивает проблему особой устойчивости двуединого имиджа Ф. Рузвельта и проводимого им Нового курса. Восхищение личностью президента по сей день осложняет непредвзятый анализ его детища. Новый курс отнюдь не способствовал быстрому выходу американской экономики из «великой депрессии». Весьма спорным является и представление Рузвельта как творца новой глобальной парадигмы общественного развития. В докладе указывается на прямое заимствование президентом уже апробированных в Старом Свете «антидепрессантов», в том числе из арсеналов тоталитарных режимов. Высокая устойчивость позитивного восприятия Ф. Рузвельта во многом объясняется тем, что президент, искусно преумножив доверие населения к себе и своей политике и усилив механизм государственного регулирования капиталистической стихии, не перешёл всё же грань, отделяющую твёрдую власть от банальной диктатуры. В целом Новый курс не переломил утвердившийся прежде имидж США как заповедника уже не свойственной Европе свободы бизнеса.

 Ф. Рузвельт и Новый курс: специфика двуединого имиджа

Личность тридцать второго президента США и возглавленное им переустройство американского общества в рамках «New Deal» практически с самого начала воспринимались слитно, как некий двуединый символ Обновления. Факты спонтанного отождествления того или иного выдающегося деятеля и  особенностей их политической линии не столь уж редки (Горбачёв и «перестройка», «рейганомика» и т.п.). Однако, как правило, аналитическое обоснование и эмоциональное восприятие таких символов претерпевают весьма существенные изменения часто  за относительно небольшие промежутки времени. В данном же случае аргументация поклонников (да и критиков) рузвельтовских действий за прошедшие десятилетия практически не изменилась.  Выстроенный  во многом самим Франклином Делано Рузвельтом (ФДР, как его за глаза именовали подопечные) имидж президента-реформатора,  выведшего США из «великой депрессии» и создавшего новую парадигму развития капитализма («с человеческим лицом»), прочно укоренился в глубинах массового сознания. Настолько прочно, что все попытки внести коррективы в сложившийся образ с учётом «вновь открывшихся», а то и давно известных обстоятельств, в лучшем случае оказывались малоэффективными, а в худшем – вели к противоположному результату, экстраполируя  спонтанную реакцию отторжения на всю концепцию или личность «критикана».

 Так было при жизни президента, когда беспрестанные заказные нападки  прессы на ФДР и «New Deal» раз за разом обесценивались его очередным электоральным триумфом. Во многом так же обстоит дело и сейчас. Относительно недавний пример – негативная в целом реакция на  книгу Пола Джонсона [1], осмелившегося, в частности, подвергнуть деятельность Рузвельта не слишком почтительному к его памяти анализу. Тем самым он явно не потрафил запросам «прогрессивной»  широкой и узкой (научно-исторической) общественности, сразу опознавшей в авторе  реликт от уже сгинувшего ландшафта «дикого капитализма». Однако означенная общественность всегда оставалась в принципе благосклонной к «философии свободы»  Л. Фон Мизеса, Э. Хайека и др., которые развивали в принципе аналогичное  классически-либеральное мировидение,  но, в отличие от Джонсона, «священных коров»  старались не затрагивать, «на личности не переходить» (если переходить – то лучше сразу на Муссолини или на Гитлера). ФДР, прекрасно сознававший свою популярность и нередко обламывавший несговорчивых политических партнёров открытой или слегка завуалированной угрозой прямого «обращения к массам», несомненно, был бы доволен. Его прижизненный призыв «судите обо мне по врагам моим» после смерти получил ещё и обратную тягу.

С другой стороны, нетленность сложившегося образа делает беспроигрышным его иллюстративное применение (паразитирующее на иррациональной потребности людей верить в саму возможность бытия непорочных политиков, если не в переживаемые времена – то в прошлом). Разумеется – чаще всего для усиления оценки любой высокопоставленной реформаторской деятельности, независимо от того, насколько корректно проведены сравнения. Неважно и то, с каким знаком они проводятся. Так, например, с началом 2000-х гг., судя по Интернету, вузовские преподаватели благоволят к «напрашивающемуся» сопоставлению Ф. Рузвельта и В. Путина в студенческих сочинениях. А ещё раньше (в июле 1998 г.) заокеанский дух «самого человечного человека» материализовался на страницах «Независимой газеты» [2]. Нарисовался он якобы сам по себе (заявленный герой публикации – Ф. Рузвельт), а на самом деле – чтобы послужить укором бесчеловечным и догматичным отечественным реформаторам.  Возможно «духи» (имиджи) и «гуляют сами по себе», но призываются они, конечно тогда, «когда это кому-нибудь нужно».

 Примечательно, что на сей раз иконописный образ заокеанского реформатора оживил не дилетант, а один из наших авторитетнейших историков-международников А.И. Уткин, не понаслышке сведущий, что на американской (и не только) политической кухне святым не место. Легко понять его желание утяжелить вес камня, брошенного через популярное издание в уже давно непопулярный ельцинский режим. Сложней уразуметь, почему Анатолий Иванович сохранил всё высказанное на газетной полосе в предисловии к заведомо пристрастной выборке президентского наследия, составленной сыном Рузвельта [3]. Данная книга изначально не предназначалась стать предметом массового потребления, и при её презентации уместней было бы вбросить энную толику здорового скептицизма, помогающего читателю отделить «зёрна от плевел». А «плевел» в деятельности ФДР было немало.

Начнём с того, что распространённое убеждение о благотворности Нового курса Рузвельта для быстрого и не слишком болезненного выхода США из экономической депрессии не соответствует общепризнанным фактам. Гитлер в Германии, столь же сильно пострадавшей от мирового кризиса, как и США, добился успеха схожими нетрадиционными методами куда быстрей. «Твердолобые» консерваторы на Альбионе, опираясь на традиционный опыт «затягивания поясов» также спасли страну от катастрофы. В сравнении с этими ближайшими по силе конкурентами выздоровление Америки шло и медленней, и болезненней. Удельный вес США в мировом хозяйстве в конце 1930-х гг. заметно снизился по сравнению с их началом. По большому счёту, американскую экономику решительно вылечила только начавшаяся мировая война. Но стоит ли благодарным почитателям Рузвельта упирать на личные заслуги президента в её развязывании? Отметим вдобавок, что помимо всего хорошего, Рузвельт завещал грядущим поколениям американцев просто восхитительную лёгкость в денежном регулировании: ставшей перманентной инфляцию, огромный дефицит госбюджета и растущий внутренний долг федеральной власти.

Теперь что касается создания новой парадигмы либерального капиталистического развития. Практически никто из исследователей не отрицает тот факт, что Ф. Рузвельт стал во главе переживающей пик «великой депрессии» страны, не имея сколько-нибудь внятной и последовательной программы спасения американского капитализма. И сам он, естественно, понимал это  яснее, чем кто-либо. Но ещё ясней для Рузвельта было другое: если Америке суждено выжить, то только под его руководством. А не получится у него, то тогда он, скорей всего, станет последним президентом США. Отсюда внутренняя готовность ФДР апробировать все возможные средства лечения, невзирая ни на их происхождение (и правильно), ни на опасность побочных последствий.

Не нужно микроскопа, чтобы увидеть сходство в деятельности санкционированной им Администрации общественных  работ с уже действовавшими аналогичными структурами в нацистской Германии. Закон о восстановлении национальной промышленности (NIRA) как будто скалькулирован с корпоративного законодательства фашистской Италии. В 1933 году ФДР удостоился похвалы Гитлера: «Мне нравится президент Рузвельт, ибо он прямо идёт к своей цели, не считаясь с Конгрессом, лобби и упрямыми бюрократами». «Рузвельт со сдержанным восхищением относился к Муссолини, и диктатор отвечал добрыми словами в адрес президента и Нового курса» - свидетельствовал Дж. Барнс [4]. Броскую характеристику Нового курса писателя-прогрессиста Р. Шоу как попытки «фашистскими методами достичь либеральных целей» оставим на совести её автора. В отличие от общеизвестных «фашистских методов», понятие «либеральные цели» допускает весьма вариативную интерпретацию. Остаётся только догадываться, как выглядели бы США, если бы конституционные структуры и гражданское общество Соединённых Штатов не породили мощной оппозиции президентской «чрезвычайщине», в том числе и внутри его собственной Демократической партии.

Вместе с тем есть основания полагать, что «встроенный стабилизатор», не позволивший превратить Америку в аналог тогдашних европейских диктатур, следует искать не только в демократических институтах и традициях США, но и в самой личности президента. Рузвельт не считал себя противником американской либеральной традиции. Он верил как раз в необходимость её освобождения от «удушающего гнёта монополистического капитала» и для этого был готов использовать все возможные средства, в том числе чрезвычайные и, если необходимо – не дозволенные законом (к примеру, Рузвельт не создал, как «положено» уважающему себя узурпатору, тайной полиции, однако шеф ФБР Э.Гувер, не отрываясь от борьбы с преступностью, поставлял президенту досье на неблагонадёжных). Но и предосудительные средства у Рузвельта, в отличие от ряда других защитников тех или иных идеалов, не привели к непоправимой деформации цели. Во времена сильнейшего кризиса всей капиталистической системы, в эпоху торжества тоталитаризма, с кровью выгрызавшего исторически отжившие структуры и «правила игры», он не мог не перенять внушительную часть рецептов, выработанных европейскими диктаторами. Но только его непримиримые политические конкуренты внутри США могли дойти до вывода о диктатуре рузвельтовского то ли фашизма, то ли коммунизма.

Непреходящей заслугой президента стало то, что он в труднейших условиях смог в целом удержаться на тонкой грани, отделяющей твёрдую, подчас жёсткую, но демократическую власть от наклонной плоскости, по которой скатываются к тоталитаризму. Несгибаемая воля президента, его неустанно декларируемое желание помочь выжить «забытым американцам», не считаясь ни с какими постулатами тогдашней экономической науки, его открытость и доброжелательность по отношению к ним намного перевесили в глазах абсолютного большинства его современников конкретные издержки и ошибки Нового курса. Видимо, и на чаше весов Истории надежда на лучшее, которую он сумел внушить соотечественникам, навсегда перевесила то конкретное, что у него получилось плохо или не получилось совсем.

Во всяком случае, имидж США в послевоенном мире определялся не выросшей  при Рузвельте системой государственного регулирования жизни страны, а, напротив (несмотря на все его усилия) –  лучше, чем в Европе, сохранившимися остатками былой свободы бизнеса. Если многие осевшие на Восточном побережье американцы не расстались с представлениями о «диком Западе», раскинувшемся сразу за Аппалачами, то для европейцев «диким Западом», т.е. заповедником максимальных свобод и минимальной социальной ответственности, оставалась вся Северная Америка. Даже в послевоенные годы доминанта европейского представления о США вытекала, скорее из бизнес-классики времён «золотой лихорадки» и эпохи «просперити», нежели из кульминационных передряг Нового курса. Тем более что инновационный потенциал рузвельтовского реформирования почти иссяк уже ко второй половине 1930-х гг., а в послевоенный период западноевропейские страны вновь ушли значительно дальше США по пути социализации экономики, государственного регулирования общественной жизни.

ЛИТЕРАТУРА

1.                               Джонсон П. Современность: Мир с двадцатых по девяностые годы. Ч.1 – М., 1995.

2.                               Независимая газета. – 1998. – 29 июля.

3.                               Рузвельт Э. Его глазами. – М., 2003.

4.                               Burns J. Roosevelt: the Lion and the Fox. – N.Y., 1956. P. 256/

Козлов Виктор Александрович, кандидат исторических наук, доцент кафедры ВИМО АлтГУ. Круг научных интересов: экономическая история Запада.

 Автор затрагивает проблему особой устойчивости двуединого имиджа Ф. Рузвельта и проводимого им Нового курса. Восхищение личностью президента по сей день осложняет непредвзятый анализ его детища. Новый курс отнюдь не способствовал быстрому выходу американской экономики из «великой депрессии». Весьма спорным является и представление Рузвельта как творца новой глобальной парадигмы общественного развития. В докладе указывается на прямое заимствование президентом уже апробированных в Старом Свете «антидепрессантов», в том числе из арсеналов тоталитарных режимов. Высокая устойчивость позитивного восприятия Ф. Рузвельта во многом объясняется тем, что президент, искусно преумножив доверие населения к себе и своей политике и усилив механизм государственного регулирования капиталистической стихии, не перешёл всё же грань, отделяющую твёрдую власть от банальной диктатуры. В целом Новый курс не переломил утвердившийся прежде имидж США как заповедника уже не свойственной Европе свободы бизнеса.

 Ф. Рузвельт и Новый курс: специфика двуединого имиджа

Личность тридцать второго президента США и возглавленное им переустройство американского общества в рамках «New Deal» практически с самого начала воспринимались слитно, как некий двуединый символ Обновления. Факты спонтанного отождествления того или иного выдающегося деятеля и  особенностей их политической линии не столь уж редки (Горбачёв и «перестройка», «рейганомика» и т.п.). Однако, как правило, аналитическое обоснование и эмоциональное восприятие таких символов претерпевают весьма существенные изменения часто  за относительно небольшие промежутки времени. В данном же случае аргументация поклонников (да и критиков) рузвельтовских действий за прошедшие десятилетия практически не изменилась.  Выстроенный  во многом самим Франклином Делано Рузвельтом (ФДР, как его за глаза именовали подопечные) имидж президента-реформатора,  выведшего США из «великой депрессии» и создавшего новую парадигму развития капитализма («с человеческим лицом»), прочно укоренился в глубинах массового сознания. Настолько прочно, что все попытки внести коррективы в сложившийся образ с учётом «вновь открывшихся», а то и давно известных обстоятельств, в лучшем случае оказывались малоэффективными, а в худшем – вели к противоположному результату, экстраполируя  спонтанную реакцию отторжения на всю концепцию или личность «критикана».

 Так было при жизни президента, когда беспрестанные заказные нападки  прессы на ФДР и «New Deal» раз за разом обесценивались его очередным электоральным триумфом. Во многом так же обстоит дело и сейчас. Относительно недавний пример – негативная в целом реакция на  книгу Пола Джонсона [1], осмелившегося, в частности, подвергнуть деятельность Рузвельта не слишком почтительному к его памяти анализу. Тем самым он явно не потрафил запросам «прогрессивной»  широкой и узкой (научно-исторической) общественности, сразу опознавшей в авторе  реликт от уже сгинувшего ландшафта «дикого капитализма». Однако означенная общественность всегда оставалась в принципе благосклонной к «философии свободы»  Л. Фон Мизеса, Э. Хайека и др., которые развивали в принципе аналогичное  классически-либеральное мировидение,  но, в отличие от Джонсона, «священных коров»  старались не затрагивать, «на личности не переходить» (если переходить – то лучше сразу на Муссолини или на Гитлера). ФДР, прекрасно сознававший свою популярность и нередко обламывавший несговорчивых политических партнёров открытой или слегка завуалированной угрозой прямого «обращения к массам», несомненно, был бы доволен. Его прижизненный призыв «судите обо мне по врагам моим» после смерти получил ещё и обратную тягу.

С другой стороны, нетленность сложившегося образа делает беспроигрышным его иллюстративное применение (паразитирующее на иррациональной потребности людей верить в саму возможность бытия непорочных политиков, если не в переживаемые времена – то в прошлом). Разумеется – чаще всего для усиления оценки любой высокопоставленной реформаторской деятельности, независимо от того, насколько корректно проведены сравнения. Неважно и то, с каким знаком они проводятся. Так, например, с началом 2000-х гг., судя по Интернету, вузовские преподаватели благоволят к «напрашивающемуся» сопоставлению Ф. Рузвельта и В. Путина в студенческих сочинениях. А ещё раньше (в июле 1998 г.) заокеанский дух «самого человечного человека» материализовался на страницах «Независимой газеты» [2]. Нарисовался он якобы сам по себе (заявленный герой публикации – Ф. Рузвельт), а на самом деле – чтобы послужить укором бесчеловечным и догматичным отечественным реформаторам.  Возможно «духи» (имиджи) и «гуляют сами по себе», но призываются они, конечно тогда, «когда это кому-нибудь нужно».

 Примечательно, что на сей раз иконописный образ заокеанского реформатора оживил не дилетант, а один из наших авторитетнейших историков-международников А.И. Уткин, не понаслышке сведущий, что на американской (и не только) политической кухне святым не место. Легко понять его желание утяжелить вес камня, брошенного через популярное издание в уже давно непопулярный ельцинский режим. Сложней уразуметь, почему Анатолий Иванович сохранил всё высказанное на газетной полосе в предисловии к заведомо пристрастной выборке президентского наследия, составленной сыном Рузвельта [3]. Данная книга изначально не предназначалась стать предметом массового потребления, и при её презентации уместней было бы вбросить энную толику здорового скептицизма, помогающего читателю отделить «зёрна от плевел». А «плевел» в деятельности ФДР было немало.

Начнём с того, что распространённое убеждение о благотворности Нового курса Рузвельта для быстрого и не слишком болезненного выхода США из экономической депрессии не соответствует общепризнанным фактам. Гитлер в Германии, столь же сильно пострадавшей от мирового кризиса, как и США, добился успеха схожими нетрадиционными методами куда быстрей. «Твердолобые» консерваторы на Альбионе, опираясь на традиционный опыт «затягивания поясов» также спасли страну от катастрофы. В сравнении с этими ближайшими по силе конкурентами выздоровление Америки шло и медленней, и болезненней. Удельный вес США в мировом хозяйстве в конце 1930-х гг. заметно снизился по сравнению с их началом. По большому счёту, американскую экономику решительно вылечила только начавшаяся мировая война. Но стоит ли благодарным почитателям Рузвельта упирать на личные заслуги президента в её развязывании? Отметим вдобавок, что помимо всего хорошего, Рузвельт завещал грядущим поколениям американцев просто восхитительную лёгкость в денежном регулировании: ставшей перманентной инфляцию, огромный дефицит госбюджета и растущий внутренний долг федеральной власти.

Теперь что касается создания новой парадигмы либерального капиталистического развития. Практически никто из исследователей не отрицает тот факт, что Ф. Рузвельт стал во главе переживающей пик «великой депрессии» страны, не имея сколько-нибудь внятной и последовательной программы спасения американского капитализма. И сам он, естественно, понимал это  яснее, чем кто-либо. Но ещё ясней для Рузвельта было другое: если Америке суждено выжить, то только под его руководством. А не получится у него, то тогда он, скорей всего, станет последним президентом США. Отсюда внутренняя готовность ФДР апробировать все возможные средства лечения, невзирая ни на их происхождение (и правильно), ни на опасность побочных последствий.

Не нужно микроскопа, чтобы увидеть сходство в деятельности санкционированной им Администрации общественных  работ с уже действовавшими аналогичными структурами в нацистской Германии. Закон о восстановлении национальной промышленности (NIRA) как будто скалькулирован с корпоративного законодательства фашистской Италии. В 1933 году ФДР удостоился похвалы Гитлера: «Мне нравится президент Рузвельт, ибо он прямо идёт к своей цели, не считаясь с Конгрессом, лобби и упрямыми бюрократами». «Рузвельт со сдержанным восхищением относился к Муссолини, и диктатор отвечал добрыми словами в адрес президента и Нового курса» - свидетельствовал Дж. Барнс [4]. Броскую характеристику Нового курса писателя-прогрессиста Р. Шоу как попытки «фашистскими методами достичь либеральных целей» оставим на совести её автора. В отличие от общеизвестных «фашистских методов», понятие «либеральные цели» допускает весьма вариативную интерпретацию. Остаётся только догадываться, как выглядели бы США, если бы конституционные структуры и гражданское общество Соединённых Штатов не породили мощной оппозиции президентской «чрезвычайщине», в том числе и внутри его собственной Демократической партии.

Вместе с тем есть основания полагать, что «встроенный стабилизатор», не позволивший превратить Америку в аналог тогдашних европейских диктатур, следует искать не только в демократических институтах и традициях США, но и в самой личности президента. Рузвельт не считал себя противником американской либеральной традиции. Он верил как раз в необходимость её освобождения от «удушающего гнёта монополистического капитала» и для этого был готов использовать все возможные средства, в том числе чрезвычайные и, если необходимо – не дозволенные законом (к примеру, Рузвельт не создал, как «положено» уважающему себя узурпатору, тайной полиции, однако шеф ФБР Э.Гувер, не отрываясь от борьбы с преступностью, поставлял президенту досье на неблагонадёжных). Но и предосудительные средства у Рузвельта, в отличие от ряда других защитников тех или иных идеалов, не привели к непоправимой деформации цели. Во времена сильнейшего кризиса всей капиталистической системы, в эпоху торжества тоталитаризма, с кровью выгрызавшего исторически отжившие структуры и «правила игры», он не мог не перенять внушительную часть рецептов, выработанных европейскими диктаторами. Но только его непримиримые политические конкуренты внутри США могли дойти до вывода о диктатуре рузвельтовского то ли фашизма, то ли коммунизма.

Непреходящей заслугой президента стало то, что он в труднейших условиях смог в целом удержаться на тонкой грани, отделяющей твёрдую, подчас жёсткую, но демократическую власть от наклонной плоскости, по которой скатываются к тоталитаризму. Несгибаемая воля президента, его неустанно декларируемое желание помочь выжить «забытым американцам», не считаясь ни с какими постулатами тогдашней экономической науки, его открытость и доброжелательность по отношению к ним намного перевесили в глазах абсолютного большинства его современников конкретные издержки и ошибки Нового курса. Видимо, и на чаше весов Истории надежда на лучшее, которую он сумел внушить соотечественникам, навсегда перевесила то конкретное, что у него получилось плохо или не получилось совсем.

Во всяком случае, имидж США в послевоенном мире определялся не выросшей  при Рузвельте системой государственного регулирования жизни страны, а, напротив (несмотря на все его усилия) –  лучше, чем в Европе, сохранившимися остатками былой свободы бизнеса. Если многие осевшие на Восточном побережье американцы не расстались с представлениями о «диком Западе», раскинувшемся сразу за Аппалачами, то для европейцев «диким Западом», т.е. заповедником максимальных свобод и минимальной социальной ответственности, оставалась вся Северная Америка. Даже в послевоенные годы доминанта европейского представления о США вытекала, скорее из бизнес-классики времён «золотой лихорадки» и эпохи «просперити», нежели из кульминационных передряг Нового курса. Тем более что инновационный потенциал рузвельтовского реформирования почти иссяк уже ко второй половине 1930-х гг., а в послевоенный период западноевропейские страны вновь ушли значительно дальше США по пути социализации экономики, государственного регулирования общественной жизни.

ЛИТЕРАТУРА

1.                               Джонсон П. Современность: Мир с двадцатых по девяностые годы. Ч.1 – М., 1995.

2.                               Независимая газета. – 1998. – 29 июля.

3.                               Рузвельт Э. Его глазами. – М., 2003.

4.                               Burns J. Roosevelt: the Lion and the Fox. – N.Y., 1956. P. 256/